Главная / Моя милая малая Родина - Краеведение / Моя малая родина. Емельяновский район. История становления / На сибирском тракте

На сибирском тракте

Перед нами карта России. Мы смотрим на огромнейшее пространство, простирающееся на Восток от Уральского хребта до берегов Тихого океана. Бесконечные степи, необъятная тайга, нагромождение горных хребтов, многоводные реки… Сибирь!

Тонкой ниточкой тянется через все это Великая Сибирская железнодорожная магистраль. Более чем на девять тысяч километров протянулась она от Москвы до Владивостока. Другого такого длинного железнодорожного пути нет во всем мире. Поистине – великий путь.

Экспресс идет от Москвы до Владивостока девять суток. Долго? Конечно. Пассажирам надоедает за девять суток самый удобный вагон. Каждая минута задержки на остановках вызывает раздраженную воркотню.

И все-таки, как это мало – девять суток! Сказочная быстрота, если сравнить ее с прошлым. Ведь Сибирская магистраль была проложена до Иркутска не так уж давно – около шестидесяти лет назад. А последний участок магистрали от Сретенска до Хабаровска достроили только в 1916 году.

Неимоверно трудным и долгим был путь в Сибирь до постройки железной дороги. Месяцами и годами длилось это путешествие. Попасть в Сибирь или выехать из нее можно было только по Сибирскому, или как его часто называли - Московскому тракту.

Краткая история этого тракта такова.

Широкие, безграничные просторы открылись перед русскими людьми, первыми перевалившими через Уральский «Камень». Сибирь потрясла воображение своими масштабами, пленяла привольем и неисчислимыми богатствами…

Предприимчивые и бесстрашные первопроходцы, двигаясь в поисках новых «землиц» все дальше на восток, проникали в неведомые края по водным путям. Потому-то и получилось, что освоение Сибири началось в приречных районах, хотя довольно часто районы эти были и не совсем удобны для земледелия и развития промыслов.

Но годы шли и постепенно возникали на далекой окраине села и города, расположенные на самых удобных местах. Люди тянулись к этим населенным пунктам, и они росли и крепли. Пути сообщения перемещались с рек на сухопутье. Появлялись гужевые дороги от села к селу, от города к городу. Из этих-то дорог возник впоследствии и Сибирский тракт.

Самым старым и самым благоустроенным участком тракта был участок с запада до Тобольска. Расстояние между Тюменью и Тобольском промерили еще в 1601г., а несколько позднее там построили почтовые станции. От Томска до Красноярска долгое время шла только тропа, проехать по которой летом можно было лишь верхом. Тракт здесь провели в 60-е годы XVIII столетия.

Нетрудно представить, какое огромнейшее значение имела для Сибири и Дальнего Востока эта единственная нить, связывавшая их с Европейской Россией. По тракту шло почти все товарное движение Сибири: ввоз, вывоз, транзит, внутренние передвижения как говорится в «Сибирской советской энциклопедии». Шли обозы, караваны, привозились золото, почта, шло пассажирское движение. Вычислено, что на участке Томск – Иркутск ежегодно отправлялось по тележному и санному пути от 80 до 100 тысяч подвод и 20 тысяч возчиков.

Сто тысяч подвод! Только одна эта цифра показывает, как оживленно было на Сибирском тракте. Понятно, что тракт оказывал большое влияние на экономику и быт расположенных близ него селений. Здесь сильнее, чем в других местах, царили произвол и эксплуатация, с одной стороны, бесправие и нищета – с другой. Купеческая «цивилизация» несла сюда более чем в другие места, пьянство, проституцию, разбой.

Перевозку грузов по тракту захватили в свои цепкие руки несколько семей извозопромышленников- миллионеров. Это были ловкие изворотливые хищники, ради наживы не останавливавшиеся ни перед чем.

«Срезать тюк товара, угнать лошадь, ограбить, убить – все возможно было на тракте», - писал томский литератор-историк И.Е.Лясоцкий. – «Одни охотились за купцами, другие за лошадьми, третьи за цибиками чая, их так и называли – «чаерезы». Немало томских извозхозяев и купцов повели свои родословные от таких «охотников».

Пурга, снегопад, метель, когда средь бела дня темно, благоприятствовали такой «охоте» на тракте. Но и в ясные морозные дни нельзя было дремать. Обоз, как нечто целое, нередко состоял из сотни растянувшихся в цепочку лошадей и саней. Сопровождали такой обоз неповоротливые в больших пимах и собачьих дохах ямщики. Обоз обгоняли лихие пары и тройки с солидными седоками в богатых шубах. Но, если случалось, что тройка останавливалась в голове обоза, то возчики бросались вперед. И часто из-за своей неповоротливости, не успевали добежать до тройки, как та срывалась с места и вихрем мчалась дальше, а за ней убегала и передняя лошадь с возом. Головной ямщик оказывался оглушенным или убитым. Дело немудрое – отцепить переднюю лошадь от обоза, закинуть ей на гужи железные крючья. Крепко привязанные к кошеве, и гнать тройку, - она увезет и кошевку с седоками и воз с товаром, а лошадь налегке побежит за кошевкой. С такого разбоя начинали богатеть «короли сибирских ямщиков».

Печальную славу заслужил Сибирский тракт, как каторжный, кандальный путь. Царское правительство, превратившее Сибирь в край каторги и ссылки, гнало сюда не только уголовных преступников. По Сибирскому тракту везли под конвоем декабристов, ссылали Радищева, Чернышевского, Короленко…

Много песен, былин, сказаний сложил о каторжном Сибирском пути русский народ. И в большинстве из них мотивы печали и безмерных страданий сменяются гневным протестом, надеждой на лучшую свободную жизнь.

Сибирский тракт потерял свое значение с того времени, когда рядом с ним прошла железнодорожная магистраль. Начал хиреть и быстро замер извозный промысел. Закрылись почтовые станции. Разбрелась в поисках новой работы армия извозчиков. Казалось, древнюю дорогу ожидает печальная участь: дожди размоют полотно, вешние воды разрушат мосты и тракт зарастет лесом…

Но этого не случилось. В годы Советской власти, когда на необъятных сибирских просторах бурно разросся автомобильный транспорт, старый тракт стал играть по-прежнему важное значение.

Днем и ночью мчатся по его гладкому полотну десятки и сотни автомобилей, перевозя грузы, почту, пассажиров. Новым смыслом и содержанием наполнилась жизнь притрактовых сел и городов. Новые песни зазвучали над некогда кандальной дорогой.

Полной жизнью живет старый, видавший виды Сибирский тракт. Много еще польз принесет он сибирскому народу!

В ПУТЬ-ДОРОГУ.

Нам – т.е. мне и художнику Володе Федотову – предстояло проехать по Сибирскому тракту от Красноярска до западной границы края. Расстояние не так уж большое. Правда, если учесть заезды в стороны, сделать которых предполагалось немало, километраж на спидометре должен был удвоиться. Но каким ничтожным казался этот отрезочек, по сравнению со всей протяженностью тракта!

Однако мы не ставили перед собой такой большой задачи – проехать по всему тракту, и потому неимоверная длина этой древней дороги нас совсем не волновала. Нет, задание у нас было очень скромное: передвигаться, не торопясь на «москвиче» и стараться не упускать ничего интересного на своем пути.

В последний раз проверили мы взятые с собою вещи. Как будто ничего не забыто, можно трогать! Хочу сесть за руль – вижу: на сиденье лежит фотография. Мы выронили ее из книги, когда проверяли вещи. Крупным планом заснята чугунная доска с надписью рельефным буквами: «23 июня 1933 года здесь пересечен тракт «Великий Сибирский каторжный путь».

Я видел эту доску. Она висит на стене одного из цехов крупного завода, расположенного на правом берегу Енисея. Огромный цех протянулся через старый каторжный тракт, и в память об этом событии была отлита доска.

Поистине символическое событие! И вот мы мчимся по улицам Красноярска. Мягко шуршат шины по асфальту, несется навстречу сплошной поток автомашин. Впереди вонзились в голубое небо стрелы мощных кранов: там строятся новые жилые дома. Едем долго, а городу все нет конца. Улицы, перекрестки, стройки, снова улицы…

Наконец вырываемся в чистое поле. Впереди – довольно нудный подъем. «Дрокинская гора» называют этот подъем водители. Слово «гора звучит здесь довольно громко, но если учесть, что здесь потянется плоская равнина, можно даже примириться со столь явной гиперболой…

С вершины возвышенности открывается великолепный вид на город. Он подернут голубой дымкой пространства. А дальше, за Енисеем встают контуры совсем синих сопок и причудливых скал… Ну как тут было не вспомнить строки из путевых записок великого русского писателя Антона Павловича Чехова: «На этом берегу Красноярск, самый лучший и красивый из всех сибирских городов, а на том – горы, напомнившие о Кавказе, такие же дымчатые, мечтательные. Я стоял и думал: какая умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега!»…

По другую сторону возвышенности показалось село Дрокино. Это небольшое село известно тем, что здесь жил и умер декабрист Михаил Матвеевич Спиридов. В царских ведомостях «О государственных преступниках первого разряда, осужденных к смертной казни отсечением головы», состав преступления майора Спиридова сформулирован так:

«умышлял на цареубийство, вызывался сам, дав клятву на образе, совершить оное и назначал к тому других, участвовал в управлении славянским обществом, старался о распространении его принятием членов и возбуждал низших чинов».

Получив замену смертной казни пожизненной ссылкой в Сибирь, Спиридов занялся на месте поселения сельским хозяйством. Этот период жизни декабриста освещен в литературе довольно скудно. Известно только, что построил он недалеко от села заимку и сеял на отведенном ему участке земли пшеницу, картофель, табак. Спиридов вел свое хозяйство культурными по тому времени методами и немало сделал о распространении этих методов среди крестьян.

Подъезжая к селу, мы решили, что самое лучшее – это расспросить обо всем, что нас интересует у председателя совхоза. Кто знает, может быть удастся услышать какую-нибудь легенду о декабристе…

Уже перед самым селом мне пришлось резко затормозить. Через дорогу перекатывалась лавина белоснежных леггорнов. Выпущенная стая кур мчалась куда-то по пашне, словно совершая диковинный кросс.

- Кого это они испугались? – высунулся из машины Володя навстречу идущей спокойно пожилой птичнице.

- А никого, - ответила та с улыбкой. – Условный рефлекс. Слышите, за бугром трактор заработал. Вот они и бегут на звук. Гремит – значит пашут. А раз пашут, плуги землю отворачивают, и под пластами всякие козявки…

Мы невольно рассмеялись. Новые времена – новые и рефлексы?

- Не знаете, где сейчас председатель? – спросил я.

- На Спиридовскую пашню поехал.

Володя подскочил на месте и ткнул меня в бок.

- Вы сказали… на Спиридовскую? А что за пашня?

- Обыкновенная. Пшеница нынче там посеяна.

- Но почему она называется Спиридовской?

- Декабрист в нашем селе жил по фамилии Спиридов, - пояснила птичница. – Заимка у него была, хлеб сеял. Так и зовется с тех пор то место – Спиридовская пашня.

Женщина пошла за курами, а мы помчались в село.

Но ничего интересного о декабристе мы больше здесь не узнали, хотя подолгу беседовали с самыми древними стариками. Спиридов? Да, жил он в Дрокино, об этом в книгах написано. Умер здесь же, а похоронен в селе Емельяново в 25 км отсюда. Что рассказывали о нем старики? Не припомнить, ведь столько времени с тех пор прошло.

Так мы ничего и не добились от стариков.

Надо сказать, что на следующий день мы побывали на могиле Спиридова. Долгое время она была затеряна и лишь совсем недавно ее разыскали на кладбище села Емельяново. Над нею теперь установлен обелиск.

Придя к заключению, что о Спиридове нам ничего больше здесь не узнать, мы обратились к настоящему.

Нас больше всего интересовал сад, расположенный невдалеке от села. Давно ли считалось, что садоводство в Сибири невозможно из-за сильных морозов и короткого лета, а вот теперь тут растут и плодоносят яблони, вишни, сливы…

Сад дрокинского совхоза «Советская Сибирь» растянулся на 20 га. Хозяйничала здесь комсомолка, недавно окончившая курсы садоводов. За четыре года она увеличила площадь вдвое и превратила его в одну из самых доходных отраслей колхозного производства. Но почему же все-таки нежные плодовые деревья перестали бояться жестоких сибирских морозов? Мы даже не стали задавать никому этот вопрос, ответ на него пришел сам собою.

Водя в сад, мы, прежде всего, обратили внимание на странную форму яблонь. Разветвляясь почти до самой почвы, они раскинули ветви над землей. На каждой ветке висело множество плодов…

- Их и деревьями назвать-то нельзя, - заметил Володя, - кусты… Ну как их рисовать?

Действительно, рисовать такие яблони неудобно, не имеют они вида. Но именно стелющиеся плодовые деревья и нужны сибирским садоводам. Зимой заносит их снегом, и тогда никакие морозы им не страшны.

Так гениально просто была решена проблема садоводства в Сибири.

У избушки сторожа нас встретила целая свора собак. Тут были всякие дворняги: большие, маленькие, черные, рыжие, серые…
- Это что - от мальчишек? – спросили мы сторожа, когда он успокаивал развоевавшуюся при нашем появлении свору.
- Какое там! – махнул рукой старик.- Ребятишки глупостей не позволяют… От зайцев! Совсем замучили проклятые: сколь деревьев обгрызли. Особенно русаки.
Поговорив со сторожем, мы поняли, в чем дело.

Раньше в Сибири водились только зайцы-беляки, русаков не было. Мешали им проникнуть в Сибирь Уральский хребет, широкие реки. Советские охотоведы помогли русакам «перепрыгнуть» через эти препятствия. Более 20 лет назад в эту местность была переброшена на самолете партия русаков. Выпустили их на свободу. И, казалось, потерялись они в сибирских просторах бесследно… Но «переселенцы» не потерялись. Новые места пришлись им по нраву. Начали они быстро размножаться, и теперь русак стал здесь таким же обыкновенным зверьком, как и беляк.

Сторож хоть и держал против зайцев собак, но, кажется, не прочь был похвастаться «переселенцами».

- Ведь вот что мы делаем теперь в Сибири! – с явной гордостью заявил он в конце беседы. – Не только сады развели, но даже звериный мир изменили!

СЕЛО ЕМЕЛЬЯНОВО

От с. Дрокино потянулась скучнейшая холмистая долина. Кругом – ни дерева, ни кустика... Сказывалась близость большого города: было время, когда рос здесь лес, который вырубили беспощадно на дрова. Теперь в этих местах вдоль тракта сажают деревья и кустарники. Но немало лет пройдет, пока поднимется эта зеленая полоска!

Справа, за речкой Качей мелькнуло село Творогово. Еще десяток километров – и впереди показался центр большого пригородного района – село Емельяново.

Притрактовые сибирские селения строились раньше, как правило, в одну улицу, вдоль по тракту. Вот и здесь стояли три деревни: Установо, Емельяново, Заледеево. Постепенно они соединились друг с другом и образовали одно село. Главная улица вытянулась по тракту ровно на 7 километров. Это мы проверили по спидометру. И очень похож на правду шутка одного емельяновца, что родственники, живущие в разных концах видятся не чаще раза в год…

С Емельяново связано имя еще одного выдающегося человека. Около 70 лет назад здесь жила героиня Парижской коммуны Елизавета Лукинична Дмитриева.

Славный жизненный путь прошла эта русская женщина-революционерка. В 1867г. шеснадцатилетней девушкой она порвала со своей дворянской семьей и уехала из России за границу. В Швейцарии Елизавета Лукинична сблизилась с кружком русских революционных эмигрантов, издававших журнал «Народное дело». В 1870г. вместе с другими членами кружка она организовала в Женеве Русскую секцию 1-го Интернационала. В том же году ее командировали в Лондон, чтобы познакомить Карла Маркса с работой Секции. После провозглашения Парижской коммуны Карл Маркс, высоко ценивший Дмитриеву, направил ее в Париж, как представителя Генерального Совета.

Елизавета Лукинична, которую парижские друзья знали под именем Элизы Тумановской, активно участвовала в революционных событиях. Она основала женскую военную лигу, члены которой, открыв в Париже ряд клубов, вели пропагандистскую работу и оказывали помощь больным и раненым коммунарам. В последние дни Коммуны Елизавета Лукинична лично участвовала в боевых действиях. Она возглавляла один из отрядов, геройски сражавшихся на баррикадах с версальцами. После падения Парижской коммуны Елизавета Лукинична эмигрировала в Швейцарию и оттуда выехала в Россию.

Возвратившись в Россию, Дмитриева вышла замуж за осужденного на поселение в Сибирь Давыдовского. В начале восьмидесятых годов прошлого столетия она с матерью и детьми поехала вслед за мужем в Емельяново. Затем она, также с семьей жила в Красноярске, работая над воспоминаниями о Карле Марксе и о героических днях Парижской коммуны.

Около 15 лет назад красноярские краеведы записали рассказ емельяновской колхозницы Терской о Дмитриевой. По словам старухи, Елизавета Лукинична встречала каждую проходившую через село партию политических ссыльных, думая найти среди них свих знакомых.

Живя в Емельяново, Елизавета Лукинична выписала со своей родины – из Псковской губернии – несколько клубней крупного картофеля. Этот картофель хорошо прижился в сибирских условиях. Сорт этот сохранился в Емельяново и в окрестных деревнях до сих пор.

Нам захотелось посмотреть на знаменитую «давыдовку», подержать в руках клубни картофеля, имеющего столь замечательную историю. С этой целью мы свернули в переулок – на колхозный огород, где находился бригадир-овощевод.

За селом перед нами открылись ряды парников. Дальше раскинулось целое поле капусты. У края его сидела пожилая женщина и сосредоточенно рассматривала что-то на ладони. Оказалось, что она и есть бригадир-овощевод.

- Чичаева, - протянула нам руку женщина. – Хожу вот по огороду, смотрю – не появились ли вредители какие. Очень уж урожай нынче хорош. Сохранить бы его только.

Подвозя Чичаеву до дому, мы зашли к ней попить воды. И тут неожиданно встретили старейшую сибирскую сказительницу Екатерину Ионовну Чичаеву. Она жила со своей невесткой именно в этом большом просторном доме.

Сухонькая, бодрая старушка сидела в светлой комнате и вязала чулок. По полу катался клубок и с ним, совсем как на картинках, играл котенок.

- За старушечье занятие решила взяться, - усмехнулась Екатерина Ионовна. – А недавно еще колхозной пасекой заведовала, пользу людям приносила. Чувствовалась по ее тону, что ей совсем не нравится это ее старушечье занятие.

Большую и трудную жизнь прожила Екатерина Ионовна. Урожденная сибирячка, познала она в молодости тяжелую жизнь женщины-крестьянки. И лишь когда организовался в селе колхоз, проявилось ее творческое дарование. Немалую роль сыграл в этом сибирский писатель-фольклорист Александр Вениаминович Гуревич. Он записал многие ее сказы. Помог подготовить их к изданию.

Отдельные ее произведения, опубликованные в печати, получили широкую популярность. Далеко за пределами Сибири известны ее «Плач-сказ о Зое Космодемьянской», «Сказ о героях Винокуровых», «Не забыть нам веки-повеки» и другие.

В годы Великой Отечественной войны Екатерина Ионовна ездила на фронт в числе делегации трудящихся Красноярского края. Бесчисленное количество раз выступала она перед воинами Советской Армии, вдохновляя их на боевые подвиги.

Мы долго пробыли в доме Екатерины Ионовны, рассматривая ее книги и написанные маслом портреты, слушая неторопливую типично сибирскую речь сказительницы. И, по правде говоря, нам совсем не хотелось уезжать из этого гостеприимного дома, наполненного типичным запахом меда и каким-то своим, собственным уютом.

За маленькой деревней Сухой впереди показалась высокая заводская труба. Ее мы различили по высокому столбу дыма, часто рисующемуся на фоне горы, покрытой сосновым лесом. У подножья этой горы раскинулся рабочий поселок Памяти 13 борцов.

Более 120 лет назад один из красноярских купцов-промышленников построил в этом месте Знаменский стеклоделательный завод. Свое название завод получил от находившегося здесь одноименного женского монастыря.

Какова была первоначальная мощность этого завода – неизвестно. Сохранились лишь сведения примерно сорокалетней давности. Если сопоставить старые цифры с сегодняшними, нетрудно определить, что стеклозавод вырос за годы Советской власти ни много ни мало – в 60 раз.

Из-за последнего перелеска перед нами открылись белые заводские корпуса, утопающие в зелени двухэтажные дома рабочих, средняя школа, клуб, обрамленный соснами стадион. От старого поселка кое-где сохранились низкие длинные бараки, большой дом управляющего, в одном месте кучкой стоят построенные на современный лад монастырские строения…

Мы остановились невдалеке от белого памятника, возвышающегося в центре поселка. Сосны и березы, окружая памятник, задумчиво опустили ветви над венчающим его стеклянным шаром с горящей внутри электрической лампочкой….

Мы разыскали старых рабочих завода, и они рассказали нам волнующую историю о революционном прошлом своего поселка.

Было это в годы, когда Сибирь стонала под гнетом колчаковщины. Уже назревала волна народного гнева, и партия большевиков готовила трудящихся к вооруженному восстанию. В эти дни появился на стекольном заводе плотник Петр Копылов. Лишь очень немногие знали, что он член красноярской подпольной большевистской организации и послан сюда партией для создания боевой рабочей дружины.

Заводские рабочие начали сбор оружия. В лесу, в пяти километрах от поселка оборудовали мастерскую, в которой лили пули и изготовляли гранаты. Была установлена связь с крестьянами окрестных сел и рабочими ближайшей железнодорожной станции Кемчуг. Образовав партизанский отряд, дружинники и революционно настроенные крестьяне ушли в тайгу. Вскоре они совершили свою первую боевую операцию – пустили под откос колчаковский поезд, груженный обмундированием, оружием и боеприпасами. Вооружаясь за счет трофеев, отряд начал наносить удар за ударом по тылам врага. В это время в среду рабочих проник под видом слесаря агент колчаковской разведки. Ему удалось узнать имена дружинников, оставленных в поселке для связи с партизановсим отрядом.

В октябре 1919 года на стеклозавод нагрянул колчаковский карательный отряд. По списку, составленному провокатором, были схвачены 13 человек. Всех их заперли в одном из помещений монастыря, где учинили нечеловеческий допрос. Арестованных зверски истязали, и, не добившись от них никаких признаний, начали выводить по одному в лес. Там еще накануне была вырыта солдатами большая яма. Палачи ставили очередную партию на край ямы и шашками срубали голову. Стрелять каратели боялись, чтобы не привлечь на себя партизан. Так было убито девять человек.

Привезли десятого – Фрола Гурского. Так же, как и предыдущих рабочих, его рубанули шашкой. Но палач не рассчитал удара и только разрубил подбородок. Гурский упал в яму на трупы своих товарищей. Каратели прикололи его несколько раз «для верности» шашками и ушли. Тем временем, Гурский, придя в себя, вылез со связанными руками из ямы и скрылся в лесу.

Приведя одиннадцатого рабочего, белогвардейцы обнаружили исчезновение Гурского. И так велик был их страх перед партизанами, что палачи, зверски расправясь с приведенным рабочим, закопали яму и поспешно ускакали из поселка. В дороге они зарубили остальных двух захваченных с собой большевиков.

А Фрол Гурский, уйдя из могилы, кое-как добрался до заимки знакомого крестьянина и упал без чувств. Крестьянин перевязал его раны и отвез Гурского в возу соломы в поселок к его родным. Здесь Фрол прожил почти год в темном погребе, пока дождался, наконец, освобождения поселка Красной Армией.

После разгрома Колчака останки рабочих, погибших за Советскую власть были перенесены в братскую могилу в центр поселка. На поставленном над могилой памятнике перечислены фамилии тринадцати борцов: Копылов Петр, Карнаев Михаил, Баранов Иван, Сурков Николай, Суродин Петр, Томсон Петр, Мощинский Платон, Пасиковский Антон, Волков Галактион, Свидерский Антон, Свинцов Михаил, Шутов Константин.

После фамилии Гурского добавлено: «Остался жив». Их именами названы улицы поселка.

Фрол Павлович Гурский окончил Томский индустриальный политехнический институт, стал инженером-химиком и работал начальником цеха стекольного завода в том же городе.